Приветствую Вас Гость | Группа "Гости" | RSS

Количество дней с момента регистрации: . 


Суббота, 16.11.2019, 23:57
Главная » 2013 » Сентябрь » 1 » Горбачев и Эльцин. Как и кто привел к власти предателей часть IV
09:34
Горбачев и Эльцин. Как и кто привел к власти предателей часть IV

Михаил Горбачев – Президент СССР

На Первом съезде народных депутатов СССР Михаил Горбачев был избран Председателем Верховного Совета СССР почти единогласно, и, вероятно, эти дни съезда и две-три недели после него были пиком популярности М. Горбачева как политического лидера. Однако уже во второй половине июня и в июле 1989 г. положение дел в высших эшелонах власти стало как-то неуловимо меняться. Верховный Совет СССР начал свою работу на постоянной основе, и его заседания проходили в Кремле 3 – 4 раза в неделю с 10 часов утра до 6 часов вечера, а то и до 8 – 9 часов вечера. В свободные от общих совместных заседаний дни работали комитеты и комиссии. Проблем, неотложных дел, проектов было крайне много, и число их накапливалось, так как решение многих дел тонуло в малопрофессиональных и чаше всего совершенно бесплодных дебатах. Лично я наблюдал все это с некоторым недоумением. Я видел явный паралич власти, но не мог понять его причины. Создавалось впечатление, что у страны нет лидера, т.е. нет того, что сам М. Горбачев называл тогда сильной политической волей.

В первую сессию заседания Верховного Совета СССР вел, как правило, сам М. Горбачев. Раздельные заседания Совета Союза и Совета Национальностей были крайне редки. Чаще всего на заседаниях Верховного Совета присутствовал и Н.И. Рыжков, реже приходили министры и члены Политбюро. Ни у кого – ни у нас, депутатов, ни у работников ЦК КПСС или Совета Министров СССР – не было еще опыта парламентской работы, и поэтому очень много времени терялось впустую. Михаил Горбачев отдавал работе Верховного Совета и разным другим парламентским проблемам 30 – 40 часов еженедельно, однако эффективность и быстрота в решении многих важных проблем была утрачена. В прежние годы по множеству проблем принимались постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР, и они имели силу временных законов. Имел право принимать временные нормативные акты и Президиум Верховного Совета СССР. Но теперь у Президиума таких прав не было. Не могли принимать нормативные акты при работающем рядом парламенте и ЦК КПСС, и Совет Министров СССР. Но разрабатывать и принимать законы оказалось гораздо сложнее, чем разного рода постановления, которые было нетрудно и отменить. Но и Верховный Совет не имел права принимать законы по наиболее принципиальным вопросам. Наше решение могло быть только предварительным, а окончательный вариант закона мог принять только Съезд народных депутатов в полном составе. Между тем очередной, Второй съезд был намечен только на декабрь 1989 г. Огромная машина власти и управления вращалась вхолостую. И это в то время, когда в стране по всем направлениям нарастало напряжение, множились конфликты и кризисы. По традиции прежних лет в Верховный Совет СССР избирались многие руководители очень крупных учреждений, ведомств, предприятий. Это была для них почетная, но необременительная работа. Но теперь они должны были также сидеть в зале в Кремле по нескольку десятков часов в неделю и слушать дебаты по проблемам, которые для них были просто неинтересны. Мне приходилось много раз передавать какие-то записки и документы академику Евгению Велихову, директору Института атомной энергии им. Курчатова, от его сотрудников по институту. «Пусть он посмотрит все это на ваших заседаниях. У нас в институте мы его не видим». Напротив, директору большого центра «Микрохирургия глаза» Святославу Федорову с курьером отправляли множество бумаг из разных комиссий и комитетов Верховного Совета. Он согласился стать членом этих комиссий и комитетов, но не мог в них работать.

Власть бездействовала, и авторитет Михаила Горбачева явно уменьшался, тогда как критика в его адрес со стороны лидеров МДГ звучала все громче. Все громче звучала и критика в адрес Горбачева со стороны тех деятелей партийного и государственного аппарата, которых было принято называть тогда «консервативным крылом». Горбачева западные наблюдатели считали «центристом». Однако главным недостатком Горбачева в эти месяцы была не позиция, выбранная вполне правильно, а поведение. Он просто перестал принимать какие-либо решения. Когда осенью 1989 г. возник вопрос о том, можно или нельзя публиковать «Архипелаг ГУЛАГ» А.И. Солженицына, М. Горбачев рассердился. «Почему я должен это решать, – сказал он. – Пусть решает Союз писателей». Правление Союза писателей тут же собралось и приняло решение о публикации этой книги А. Солженицына. Но имелось множество острых национальных, социальных, политических и внешнеполитических проблем, по которым решение мог принять только один человек в стране – М. Горбачев.

В сентябре 1989 г. Михаил Горбачев, вернувшись из отпуска, провел Пленум ЦК КПСС и произвел несколько важных изменений в Политбюро. Был отправлен на пенсию Виктор Чебриков, председатель КГБ СССР. На этот пост был назначен Владимир Крючков, недавний заместитель Чебрикова. В. Крючков занял место Чебрикова и в Политбюро. На пенсию был отправлен редактор «Правды» Виктор Афанасьев. На его место был назначен недавний помощник М. Горбачева Иван Фролов. Горбачеву на пленуме оппонировал Егор Лигачев, и его явно поддерживала большая часть членов ЦК КПСС. Но на какой-либо разрыв или раскол М. Горбачев решиться не мог, хотя его к этому и толкали некоторые люди из близкого окружения, главным образом А.Н. Яковлев. Один из самых близких тогда М. Горбачеву помощников, Анатолий Черняев, записывал осенью 1989 г. свои впечатления и сомнения насчет положения дел и поведения М. Горбачева: «Приехал из отпуска – и о чем же первое заседание Политбюро? О нехватке мыла и прочих дефицитах. Толпа хохочет. Бросил ей козлов отпущения – Гусева, Лахтина, Ефимова (зампред. Госплана), хотя сам же на Политбюро говорил, что «не в них дело». Национальные страсти бушуют; в Азербайджане льется кровь, Карабах накануне полномасштабной гражданской войны. Сотни поездов в Закавказье стоят на путях. На съезде «Руха» в Харькове объявлена «конечная цель» – самостийная Украина. В Челябинске-Свердловске-Ленинграде Съезд рабочих комитетов подвел итог так: до перестройки было лучше, долой Горбачева! Сахаров и Старовойтова на захоронении 300 тысяч расстрелянных в Челябинске в 30-е гг. Сахаров там заявил: «Я Горбачева не идеализирую. Он нерешителен и неэффективен. Он, в конце концов, должен выбирать, лидер ли он перестройки или номенклатуры». Но в самом деле, уж очень робко он расстается с прошлым и с окружением. Хотя цену этому последнему знает. Да и вообще, что теперь такое Политбюро? Место, где Горбачев может много и откровенно обо всем говорить, по инерции полагая, что сказанное и решенное здесь имеет непосредственное практическое значение. Он еще раз «выиграл» пленум и произвел большую перетряску в Политбюро. Но это было все уже не то поле, где сражения за перестройку обещали победу. После Съезда народных депутатов СССР идет скольжение перестройки по наклонной вниз. Необратимость ее состоялась. Но лишь с разрушительным знаком»[120]. А. Черняев ясно видел, что как Политбюро, так и ЦК КПСС теряют власть в стране. Он еще лучше видел нерешительность М. Горбачева, ибо именно Черняев докладывал ему о многих событиях и документах, а во многих случаях и давал советы, которые М. Горбачев принимал к сведению, но которым, как правило, не следовал. Один из этих советов, к которому склонялся и А.Н. Яковлев, – расколоть ЦК КПСС на «демократическое» меньшинство и «консервативное» большинство. Предполагалось, что Горбачев в этом случае смог бы возглавить всех «демократов» и потеснить в этой роли Бориса Ельцина. Но это было бы в сложившейся тогда обстановке политической авантюрой, и Горбачев на такой шаг решиться не мог. Да и что представляла из себя коалиция «демократов». Эти люди не были способны управлять страной и решать труднейшие вопросы в еще большей степени, чем на это не было способно руководство «консервативного» ЦК КПСС.

Черняев был, однако, не прав, когда иронизировал над обсуждением в ЦК КПСС проблемы «дефицитов». На самом деле осенью 1989 г. эта проблема неожиданно стала для всех в стране едва ли не главной. На полках магазинов не было не только мыла, но и множества других товаров повседневного спроса. Возник острый дефицит на сигареты, консервы, вермишель, макароны и сахар. При этом товары поступали в магазины в прежних количествах, и торговля перевыполняла свои планы. С появлением любого нужного людям товара выстраивались очереди. Полки магазинов были обычно пустыми, но холодильники у большинства людей переполнены. Ни Госплан, ни Госснаб во всем этом не были виноваты. Виновата была инфляция, но она была не совсем обычной, так как цены на все товары не поднимались. Робкая попытка Совета Министров СССР поднять цены на пиво и табачные изделия была осуждена в Верховном Совете. В стране не было рыночных цен, их устанавливал на том или ином уровне Государственный комитет по ценам. Росли не цены, а зарплаты и разного рода пособия и выплаты населению. На забастовки и вспышки недовольства руководство страны отвечало повышением зарплаты. Все денежные выплаты населению страны поднялись с 490 млрд. рублей в 1988 г. до 560 млрд. в 1989 г. Однако производство товаров народного потребления в штуках, кв. метрах, тоннах, млн. банок и т.п. не увеличивалось, а по некоторым видам товаров даже уменьшалось. Отсюда и дефицит. Покупали и раскупали все, что можно было хранить дома. Один из моих знакомых с гордостью показал мне шкаф на кухне с 40 банками сгущенного молока и десятками банок говяжьей тушенки. «Я к зиме готов», – сказал он.

Осенью 1989 г. во многих комитетах Верховного Совета СССР были подготовлены до 20 разного рода весьма радикальных законов, включая Закон о печати, Закон об аренде земли и т.д. Все эти законы предполагалось вынести на утверждение Второго съезда народных депутатов СССР. Верховный Совет СССР был почти готов к отмене статьи 6 Конституции СССР о «руководящей и направляющей роли КПСС». Михаил Горбачев был, однако, решительно против. Он говорил нам, что все это, вероятно, надо сделать, но не сейчас, а позже – не раньше середины 1990 г. Даже многочисленные иностранные журналисты, которые работали в Москве, были удивлены отсутствием каких-либо решений. В октябре 1989 г. М. Горбачев собрал большое совещание представителей всех средств массовой информации. Главной темой продолжительного выступления генсека была не перестройка и не реформы. Горбачев с большой яростью обрушился на «левую» оппозицию и на некоторые из газет, обвиняя их в безответственности и в разжигании страстей. Упреки Горбачева были во многих случаях справедливы, но он не предлагал никаких альтернатив. О чем вообще должны были писать газеты, видя явное ухудшение дел в стране и наблюдая одновременно почти полный паралич власти? В том же октябре М. Горбачев созвал Всесоюзную конференцию, которая заседала с 13 по 15 октября и в которой приняло участие 1400 экономистов, руководителей предприятий и высокопоставленных партийных и государственных деятелей. Докладчиком был академик Леонид Абалкин, который недавно был назначен заместителем председателя Совета Министров СССР по экономической реформе. Это было хорошее научное обоснование постепенного перехода страны и экономики на рельсы «регулируемого рынка». При этом «переходный период» определялся в пять-шесть лет. Л. Абалкин был осторожен и мало говорил о том, как будет проходить этот переход. Он был готов к атаке радикалов, которые требовали более быстрых перемен. Но на данном совещании доклад Л. Абалкина критиковали с другой стороны: многим из участников конференции почти все предложения Л. Абалкина казались чрезмерно радикальными. Сам Горбачев определить свою позицию ясно не смог.

В ноябре 1989 г. в Ленинграде, в Москве и в некоторых других городах прошло несколько митингов и манифестаций, порожденных всеобщим недовольством и дефицитом товаров, которые в разного рода кооперативах можно было купить, но по высоким ценам. На митингах было много лозунгов: «Долой спекулянтов», «Мы против кооператоров-миллионщиков», «Не хотим рынка и анархии!» и т.п. Журналисты писали, что все эти митинги организовали консервативные горкомы и райкомы партии. Но важно то, что люди на такие митинги шли, и их требования поддерживались многими.

В середине декабря 1989 г. открылся Второй съезд народных депутатов СССР. Прошло всего полгода со времени работы Первого съезда, и все люди, которые сидели в Кремлевском дворце съездов, были теми же, но обстановка в Кремле и обстановка в стране была другой. Общая обстановка в стране ухудшилась по всем направлениям, а власть продолжала бездействовать. Во время осенней сессии Верховный Совет СССР принял много важных законов, и наиболее трудными заседаниями и дискуссиями руководил, как и в июне, чаще всего сам М. Горбачев. По оценкам экспертов Верховного Совета, 19 законов являлись первоочередными и безотлагательными и еще 40 законопроектов – крайне необходимыми. Среди законов, принятых во втором, т.е. самом трудном, чтении, были Законы о земле и собственности, о печати, о порядке разрешения трудовых споров и конфликтов, об аренде, об общих началах местного самоуправления и др. Это был солидный пакет законов, и Михаил Горбачев с гордостью писал позднее, что это осеннее законодательство, которым он руководил лично, можно сравнить с «такими вехами истории России, как создание уголовного уложения при царе Алексее Михайловиче, правовые реформы Петра I и Александра II, как пересмотр всей системы права после Октябрьской революции»[121]. Когда М. Горбачев называл сам себя реформатором, добавляя при этом фразу, что «счастливых реформаторов не бывает», он обычно приводил список в 10 – 15 законопроектов, принятых Верховным Советом СССР между 25 сентября и 28 ноября 1989 г. Но это не более чем самообман. Мы знаем, как принимали свои законы Петр I или Александр II. Но осенью 1989 г. мы принимали не законы, а только законопроекты. По предложению М. Горбачева, все они были вынесены на всенародное обсуждение. При этом многие законопроекты, например о гражданстве, о судопроизводстве, об основах законодательства, о языках и т.д., были опубликованы только в профессиональной и ведомственной печати, и обсуждение их могло продолжаться неопределенно долгое время. Когда некоторые комитеты Верховного Совета предложили утвердить хотя бы часть этого пакета законов на Втором съезде, именно Горбачев отклонил эти предложения. Почти все перечисленные выше законы так и не были приняты ни в 1990, ни в 1991 гг., оставшись, в сущности, не законами, а декларациями о намерениях. Разумеется, подобного рода «реформаторство» не может быть «счастливым».

На Втором съезде народных депутатов СССР был заслушан доклад Н.И. Рыжкова «О мерах по оздоровлению экономики, этапах экономической реформы и принципиальных подходах к разработке 13-го пятилетнего плана». Обсуждение доклада было вялым и малоинтересным, и сам Н.И. Рыжков в своих мемуарах почти ничего не вспоминает о заседаниях Второго съезда. Опять-таки речь шла о «принципах», «подходах», «планах», «этапах». Иностранные наблюдатели оценивали доклад Н. Рыжкова как «результат победы умеренных консерваторов». Все, кто выступал в прениях, были согласны с докладчиком в том, что «быстрый переход страны к рыночным отношениям невозможен». Но все были также согласны и с тем, что нынешнее положение нетерпимо. Но что делать, например, со стихийно сложившимся рынком дефицитных товаров, который находился вне контроля власти? Массовый характер приняли валютные операции и не на черном рынке валютчиков, а между вполне респектабельными предприятиями. Советский рубль выходил из доверия, и его почти открыто замещала конвертируемая валюта. Голосование по предложенной Н. Рыжковым программе правительства было долгим и мучительным. Было внесено три предложения, и каждое из них голосовалось отдельно. Около 200 депутатов решительно требовали отклонить предложенную программу.

Около 400 депутатов предлагали просто «принять ее к сведению». Однако около 1500 народных депутатов решили поддержать программу правительства, которая была рассчитана на работу в течение 6 лет.

Вскоре после Второго съезда, вероятно, в конце января или начале февраля 1990 г., меня пригласил в свой кабинет Анатолий Иванович Лукьянов и передал мне несколько листков с текстом поправок, которые предлагалось внести в Конституцию СССР, собрав для этой цели внеочередной Третий съезд народных депутатов СССР. А. Лукьянов просил внимательно познакомиться с данными проектами и изложить свои замечания и предложения письменно. Это был проект нового раздела Основного закона о Президенте СССР, а также разного рода поправки и вставки в другие разделы, которые были прямо связаны с введением в стране поста президента. А. Лукьянов не скрывал, что речь идет об избрании Президентом СССР Михаила Горбачева, что Третий съезд предполагается собрать уже в марте и что я должен изложить все свои соображения письменно.

Два дня спустя я передал свой отзыв А. Лукьянову. Мое заключение было негативным. Стране был необходим сильный центр власти, это было очевидно из состояния дел. Однако президент мог бы стать таким средоточием власти только при наличии ряда условий, из которых одно из главных – это всенародные выборы президента. Но на сегодня народ может и не выбрать М. Горбачева. Или же это будет продолжительная и трудная процедура, которая опять-таки не послужит укреплению авторитета Горбачева. Если свою кандидатуру выдвинет также Борис Ельцин, то и победит Борис Ельцин. Я не советовал ставить вопрос о выборах президента даже на съезде, как это предусматривалось в новых разделах Конституции СССР. Настроение депутатов изменилось, и сегодня Горбачева уже не ждет тот триумф, который был при избрании его Председателем Верховного Совета СССР. Будет трудное обсуждение, будет критика. Горбачев не получит и 70% голосов. Но возможно, нам придется проводить два тура голосования. Надо расширить полномочия Горбачева, не меняя его статуса. Все перечисленные в проекте новые полномочия будущего президента надо передать М. Горбачеву как Председателю Верховного Совета. Еще через два-три дня А. Лукьянов передал мне, что М. Горбачев прочел мою записку. Он благодарил меня за советы, но не может со мной согласиться. Подобного рода аппаратная дискуссия шла больше месяца, и сам Горбачев признает, что у него порой возникали сомнения. Так, например, Н. Назарбаев соглашался на введение поста Президента СССР, но считал необходимым в этом случае вводить и в союзных республиках посты президентов, причем с расширенными полномочиями. Горбачеву пришлось согласиться, хотя это явно обесценивало его стремление поднять авторитет именно центральной, а вовсе не республиканской власти. Николай Рыжков также соглашался на введение поста Президента СССР, но только в том случае, если полномочия правительства и премьера не будут ограничены. И с этим требованием М. Горбачев вынужден был согласиться. Даже люди из окружения Ельцина, как и он сам, были готовы поддержать все предложения Горбачева, но только в том случае, если он снимет свои прежние возражения по поводу статьи 6 Конституции СССР – о роли КПСС в системе власти. И здесь М. Горбачеву пришлось уступить, ибо в противном случае новая редакция Конституции вообще не была бы принята на съезде, ибо этот проект не мог бы собрать конституционное большинство. Вопрос об отмене статьи 6 Конституции СССР нужно было сначала обсудить и решить на Пленуме ЦК КПСС. Видимо, все устали от дискуссий, от неопределенности и безвластия, ибо на Пленуме ЦК, который был собран 11 марта 1990 г., полемики и возражений не было. Была предложена новая редакция той же статьи: «Коммунистическая партия Советского Союза, другие политические партии, а также профессиональные, молодежные, иные общественные организации и массовые движения через своих представителей, избранных в Советы народных депутатов, и в других формах участвуют в выработке политики Советского государства, в управлении государственными и общественными делами». Обстановка, в которой собрался в Москве внеочередной, Третий съезд народных депутатов, была крайне тяжелой. В Москве одна за другой шли манифестации и демонстрации оппозиции. На одну из таких манифестаций 25 февраля 1990 г. – в 73-ю годовщину Февральской революции – оппозиция намеревалась вывести только в Москве миллион человек. Нервы не выдержали не только у М. Горбачева, но и у других членов Политбюро. На улицы был выведен почти весь наличный состав московской милиции, наряды из воинских частей, много бронетехники. Беспорядков не было, но и миллиона манифестантов не было. Председатель КГБ В.А. Крючков докладывал 2 марта на Политбюро о 100 тысячах, но министр внутренних дел Вадим Бакатин уверенно говорил о 300 тысячах. Среди лозунгов много было не только против КПСС, но и «Долой Горбачева!» и «Долой Лигачева!». Организатором манифестации была «московская группа» МДГ, возглавляемая Гавриилом Поповым.

Нет необходимости подробно писать о том, как проходил Третий съезд. С очень большим трудом принимались новые поправки к Конституции СССР, на основании которых в стране вводился институт президентской власти. Едва-едва удалось набрать необходимые 2/3 голосов. Потом шли выборы президента – тайным голосованием. Многие депутаты, получив бюллетени, не шли в кабины для голосования, а уходили в зал вместе с бюллетенями. М. Горбачев приводит в своих мемуарах точные цифры – 1329 голосов – за и 495 голосов – против. Однако с учетом всех народных депутатов, прибывших на съезд и получивших бюллетени, М. Горбачев получил 59% «за». Это отнюдь не была убедительная победа, и сам вновь избранный президент отнюдь не выглядел победителем. Он казался мне и удрученным, и усталым. Речь его была короткой, М. Горбачев долго и основательно готовился к процедуре инаугурации и к своему выступлению на этой торжественной процедуре. Однако вся эта церемония прошла хотя и при большом стечении народа, но вяло и неинтересно. Не было сказано ничего существенного.

Вероятно, через три или четыре недели после избрания М.С. президентом я получил записку с просьбой прийти к нему в кабинет. Я мог запутаться в коридорах Кремля, и меня проводили из зала заседаний Верховного Совета в приемную М.С. Горбачева. Пустые и тихие коридоры с табличками на дверях. Дело было незначительное, и я через несколько минут уже вышел из кабинета президента. Я был здесь осенью 1989 г. и не заметил никаких изменений. Не было никакого нового аппарата власти. Все осталось в ЦК КПСС на Старой площади, но крутилось теперь вхолостую. Не изменился аппарат Председателя Верховного Совета А.И. Лукьянова. Никаких изменений не произошло и в аппаратных структурах Совета Министров СССР. Но как и через какие структуры должен теперь реализовать свои новые полномочия и свой новый статус президент М. Горбачев? Эти же вопросы, как я узнал позднее из мемуаров, беспокоили и самых ближайших помощников М. Горбачева. Так, Анатолий Черняев записывал в своем политическом дневнике: «Не нравилось мне, как М.С. готовил съезд и себя к избранию президентом. Главное внимание – на содержание речи при инаугурации. И ничего о структурах будущей власти. Что он будет делать на другой день? С кем? Как? Ведь все по дням будут считать, ожидая крупных перемен. Или, как и подозревают «они», переместит Политбюро в президентский Совет (кабинет министров и т.д.) и все пойдет по-старому? А может, сознательно нарывается на провал, чтобы «уйти»? Впрочем, вряд ли. Тогда бы не развил такой энергии. У меня смятение в душе. Общество рассыпается, а зачатков нового общества не видно. И у Горбачева, судя по моим последним наблюдениям, утрачивается чувство «управляемости процессами». Он, кажется, тоже «заблудился» (любимое его словечко) в происходящем на глазах и начинает искать «простые решения» (тоже его любимое выражение)»[122].

О том же, но под другим углом зрения писал в своих заметках и второй из главных помощников М. Горбачева, Георгий Шахназаров: «В новом качестве помощника президента, сидя там же у стены, за небольшим столиком, где я занимал место в качестве помощника генсека, смотрю на сидящих за главным столом и одновременно восстанавливаю в памяти картины недавнего прошлого. В первую очередь глаз задерживается, разумеется, на тех, кто был тогда и уцелел после перетряски, остался у кормила власти. Ближе всех к президенту, по правую руку, в кресле, которое раньше занимал Лигачев, сидит А.Н. Яковлев. Рядом с ним, как всегда, В.А. Медведев. По левую руку, на своем обычном месте, вплотную к председательскому столу, остался Н.И. Рыжков. Дальше в вольном порядке расположились В.А. Крючков и Э.А. Шеварднадзе, Д.Т. Язов и Е.М. Примаков. А вот новые лица. Широколобый, с орлиным носом и холодноватыми голубыми глазами, но не лишенный мягкого украинского юмора Григорий Иванович Ревенко. Бывший первый секретарь Киевского обкома КПСС, он будет заниматься теперь отношениями с республиками. В самом конце стола, с левой стороны, скромно занял место еще один новоиспеченный член государственного руководства. Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами лица, Валерий Болдин. Странно, что этот законченный бюрократ, способный умертвить любое живое дело и наводящий страх на подчиненных одним своим молчанием, вышел из журналистской среды, где, казалось бы, обитают люди общительные, веселые, говорливые. Рядом с Ревенко еще один бывший первый секретарь обкома – Кемеровского, сумевший совершить невозможное: за короткий срок пребывания на самом неподходящем для приобретения популярности посту министра внутренних дел внушил к себе симпатию несколькими неординарными заявлениями и поступками, а главное – искренней манерой вести себя на трибуне. Это Вадим Викторович Бакатин»[123].

Это было новое государственное руководство, новое ближайшее окружение М.С. Горбачева, в которое вошли также, скорее для «украшения», чем для реальной деятельности, писатели Валентин Распутин, Чингиз Айтматов, академик и директор Института физики твердого тела Юрий Осепян, уральский рабочий-металлург Вениамин Ярин и некоторые другие.

Новая команда М. Горбачева, теперь уже как Президента СССР, состояла по преимуществу из очень хороших людей, но как институт власти она была слабой. Было бы, однако, несправедливым винить в этом одного лишь Горбачева, хотя и он мог бы, оказавшись на посту президента, собрать вокруг себя более сильную и более профессиональную команду. Однако политиков с лидерскими качествами, а также сильных идеологов в Советском Союзе почти не осталось.

В годы Советской власти в нашей стране были созданы очень сильные кадры руководителей в области науки и техники; немало опытных и образованных руководителей появилось и во многих других сферах общественной жизни. Но не в политическом руководстве. По общему уровню политических способностей, интеллекта, волевых качеств окружение Сталина было слабее окружения Ленина. Этот регресс продолжился при Хрущеве и Брежневе. Но он происходил и при Горбачеве. В его окружении уже не было таких людей, как А.Н. Косыгин, А.А. Громыко, Ю.В. Андропов, Д.Ф. Устинов, которые определяли уровень политического руководства в 70-е гг. Горбачев часто менял людей, которые стояли на очень высоких постах. Но, удаляя не слишком способных руководителей, он чаще всего ставил на их место еще более слабых, но более послушных; хотя и с ними у него очень скоро возникали конфликты.

Горбачев очень плохо разбирался в людях. К тому же у него была крайне неприятная и недопустимая для руководителей такого уровня особенность: при всех почти встречах с людьми из своего окружения, с деятелями культуры, с депутатами Верховного Совета СССР Горбачев большую часть времени говорил сам и не слушал, не слышал или не давал высказаться собеседнику. Были случаи, когда, приглашая знающего человека для совета, Горбачев часа два говорил сам, а затем прощался, благодаря своего молчаливого посетителя за внимание. Очень не любил Горбачев слушать негативную и неприятную для него информацию. Даже члены Политбюро и Секретариата ЦК КПСС не любили ходить к генсеку на прием и для доклада. Были у Горбачева и некоторые привилегированные собеседники, в основном из числа деятелей культуры. Но и они отмечали позднее невосприимчивость генсека к критическим суждениям. Так, например, главный редактор журнала «Огонек» Виталий Коротич был в 1987 – 1988 гг. частым собеседником Горбачева. Однажды он решил сказать Михаилу Сергеевичу о том, что он становится все более непопулярным человеком в стране и особенно в партийном аппарате. «Дело было в 6 вечера, и Горбачев выглядел изрядно уставшим, – вспоминал Коротич. – Я тоже устал и позволил себе сказать то, что утром, может быть, и не сказал бы именно Горбачеву: вы понимаете, как вас не любят многие в аппарате? Да и за что им вас любить? Вы сами не пьете и не даете другим. Вы орденов ни себе, ни другим не навешиваете! За что вас любить людям, которые и Брежнева презирали, но терпели за то, что он и сам жил и им жить не мешал?.. – Да что ты! – отмахнулся Горбачев. – Я ведь каждый день с людьми общаюсь, по этим вот телефонам прозваниваю обком за обкомом. Знаешь, какой подъем сейчас, как люди воодушевлены! Да что ты!..»[124].

Горбачев не был ни деспотом, ни диктатором, но в отношениях с людьми он был и очень доступен, но также и крайне авторитарен, и это не позволило ему стать сильным демократическим лидером. Разного рода совещания и заседания Горбачев вел не слишком демократично. Руководить работой Съезда народных депутатов СССР или Верховного Совета СССР ему было очень трудно. Анатолий Лукьянов вел наши заседания гораздо более умело и спокойно. Но и на заседаниях ЦК КПСС Горбачев с трудом сдерживался, когда слышал возражения или критику. А часто и терял контроль над собой. Именно Горбачеву принадлежат такие фразы: «С оппозицией диалог невозможен» и «О плюрализме двух мнений быть не может». В Горбачеве странным образом сочетались сильная внутренняя неуверенность и чрезмерная внешняя самоуверенность. Он предпочитал говорить, а не делать. Очень многие дела и очень важные решения он постоянно откладывал. Один из внимательных исследователей личности Горбачева, психолог А. Белкин, писал: «В отношениях с окружающими Горбачев допускает самые поразительные и необъяснимые просчеты. И это также зависит от свойств личности. Кто же не понимает, что нужно дорожить сильными, яркими, самостоятельно мыслящими друзьями? Что именно в них следует искать опору! Но логика преувеличенного ревнивого Я направлена на то, чтобы всеми правдами и неправдами ослаблять свое окружение. Человеку тяжело, когда с ним спорят, возражают ему, подрывая тем самым его фантазии на темы собственного «всезнания» и «всемогущества». Он не способен делить с кем угодно другим успехи и заслуги. И этот иррациональный внутренний голос перекрывает все, что подсказывают и политические, и элементарные житейские расчеты. Как по-иному объяснить, что судьба страны оказалась вверена такому человеку, как Валентин Павлов? А Янаев? А покойный Пуго? Секрет, видимо, в том, что особо высоких требований к индивидуальности и к интеллекту приближенных Горбачев и не предъявлял. Светило не нуждается в дополнительной подсветке, исходящей из других источников. Ему вполне хватает самого себя. Предназначение же окружающих – отражать его всепроникающие лучи»[125].

При невероятной занятости, огромном количестве дел и проблем, бесчисленных совещаниях и заседаниях Михаил Горбачев удивлял меня какой-то странной формой бездеятельности и огромными потерями времени. Он мог потратить очень много времени на обсуждение какого-то вопроса, но в конечном счете так и не принять решения. Михаил Горбачев и сам признавал в своих мемуарах, что первые два года его пребывания на посту генсека были во многих отношениях потеряны для перестройки. Это было время разговоров, замыслов, но не время реформ. Были предприняты огромные усилия, чтобы сдвинуть страну и общество, но не в том направлении, в каком это было действительно необходимо. Энергичные реформы в экономике и в политике начали проводиться лишь в 1987 – 1988 гг., но они проводились слишком поспешно и потому оказались малоэффективными, а на многих направлениях даже разрушительными. Горбачев работал в эти годы с предельным напряжением, он брался за все, но ничего не смог довести до конца. Уже во второй половине 1989 г., после Первого съезда народных депутатов СССР, активность Горбачева принимала все в большей мере не наступательный, а оборонительный характер. Однако и эта активная оборона сменилась через несколько месяцев отступлением. Горбачев отступал и перед консерваторами, и перед радикалами, и перед давлением Запада. Консерваторам он позволил создать свою Российскую компартию, радикалам он позволил занять решающие позиции в органах власти в РСФСР. Западу он уступил почти без всякой компенсации все прежние позиции СССР в Восточной Европе и в Германии. «Он складывал уступки одну за другой у наших ног», – писал позднее в своих воспоминаниях один из крупнейших американских дипломатов. Но то же самое могли бы написать как Б. Ельцин, так и И. Полозков из Российской компартии.

Когда в марте 1990 г. Михаил Горбачев был избран Президентом СССР, влиятельная американская газета «Лос-Анджелес таймс», с которой я сотрудничал еще с конца 70-х гг., попросила меня подготовить статью «100 дней Президента Горбачева». Речь шла в данном случае о сравнении Горбачева с Франклином Рузвельтом, который, приняв полномочия Президента США в январе 1933 г., развил бурную деятельность именно в первые 100 дней своего президентства. Естественно, что я с большим, чем обычно, вниманием наблюдал за деятельностью Горбачева в апреле – июне 1990 г. Но для историка здесь не было ничего примечательного. Заняв пост Президента СССР, Горбачев отправился в большую поездку на Урал – политическую вотчину Бориса Ельцина. Выступления Горбачева в городах Урала были многочисленны и многословны, но в них не было никакой определенности. Он в большей мере оправдывался за свой недавний призыв совершить «скачок к рынку». Подсчеты экономистов показывали, однако, что без тщательных институциональных приготовлений слишком быстрый переход к рыночным отношениям будет означать безработицу для 15 – 20 миллионов человек. Горбачеву пришлось бить отбой, и он заявил в Екатеринбурге, что все слухи о «шоковой терапии» ложны: решения об изменениях в экономической политике будут приняты только в конце года и после тщательного изучения. В мае и июне 1990 г. Михаил Горбачев побывал с визитами во Франции, в Канаде и в США, но каких-либо крупных и важных соглашений в этот раз не было подписано. От мыслей о какой-то крупной западной помощи приходилось отказываться. Внешний долг СССР достиг в середине 1990 г. 40 млрд. долларов, и было непонятно, куда и как ушли эти немалые деньги. Горбачев не внес в первые сто дней своего президентства в Верховный Совет никаких существенных законопроектов и не подписал никаких указов, о которых стоило бы говорить историку. Пожалуй, самым главным указом Президента СССР в эти сто дней был указ о создании Президентского Совета из 15 человек, – в него вошли все те люди, о которых я писал выше, ссылаясь на записки Г. Шахназарова. Этот Совет не мог работать, не имея ни аппарата, ни ясных полномочий, и в самом конце 1990 г. он был заменен Советом безопасности, который также ничем не отличился.

Конечно, событий в стране было много, но они не были инициированы Горбачевым и шли мимо него, а нередко были направлены против него. С января 1990 г. в Советском Союзе начали проводиться регулярные социологические опросы и составляться таблицы рейтингов ведущих политиков страны. В январе 1990 г. рейтинги трех главных политиков страны были следующими: Горбачев – 54%, Рыжков – 38%, Ельцин – 12%. В конце марта 1990 г., т.е. сразу же после избрания Горбачева на пост Президента СССР, на вопрос «Кто из политических деятелей нашей страны пользуется у вас наибольшим авторитетом?» 46% респондентов назвали имя Горбачева, 20% – Рыжкова и 18% – Ельцина. Однако к концу июня 1990 г. рейтинг доверия к Горбачеву упал до 19%, рейтинг Рыжкова снизился до 7%, а рейтинг доверия к Ельцину поднялся до 40%[126]. Писать какую-либо статью о ста днях Президента СССР я отказался. Однако я просмотрел множество статей из западной печати, которые были все же написаны на эту тему. Выводы их авторов были весьма пессимистическими. «Горбачев попал в водоворот, созданный им самим», «Чем более назойливыми становятся трудности, тем более Горбачев хватается за формальную власть без ясной цели», «Партия уже не руководит страной, но и Горбачев не руководит ни партией, ни экономикой», «Вопрос не в том, потерпит или нет неудачу Горбачев, а в том, когда и как это случится», «Власть Президента находится на политических небесах и не имеет институциональных выходов на фермы и фабрики». Это лишь немногие цитаты из статей в западной печати в июне 1990 г. Журнал «Проблемы коммунизма» в США называл президентство Горбачева «королевством кривых зеркал», в котором Горбачев становится все более и более уязвимым.

Во второй половине 1990 г. и в течение всего 1991 г. политическое отступление Горбачева продолжалось, и его крушение как политика становилось неизбежным. Однако мало кто из нас мог тогда предполагать, что институт президентства в СССР будет ликвидирован вместе с Советским Союзом.

Сам Горбачев признавал позднее, что в условиях кризиса 1990 – 1991 гг. действовать для него означало применять силу, т.е. действовать в духе ГКЧП. Но этого он не хотел и не мог делать. Выступая на дискуссии в «Горбачев-фонде» и отвечая своим критикам, Горбачев заявил: «Многие обвиняют меня в отсутствии политической воли, в том, что Горбачев не применил силу там, где надо было ее применить. Скажу честно. Эта критика носит обывательский характер. Я уже давно обратил внимание, что меня обвиняют в недостатке воли и решительности прежде всего те люди, которые стали знаменитыми благодаря гласности и демократии, благодаря тому, что я не применил силу. Примени бы я силу, не было бы ни нашей дискуссии, ни реформ формационного характера. Логика и ценность стабильности, сохранения статус-кво не совпадают с логикой и ценностями реформаторских порывов. Мы понимали, что реформа – это рискованное мероприятие, но мы действовали под давлением послесталинской истории, которая буквально толкала нас в сторону демократизации советской системы. Напрасно вы думаете, что те люди, которые взяли на себя риск реформ, риск демократизации советской системы, были настолько наивны и примитивны, что не понимали, на что они идут. Реформаторы не ждут благодарности. Когда отдаешь приказ применить насилие или стрелять, то должен осознавать, что этот приказ направлен против людей. Нельзя было приступать к демократическим реформам и одновременно ни во что не ставить человеческие жизни. Главной ценностью являются человеческие жизни. Кто-то может сказать, что такова, мол, судьба царя, как тут говорили, или лидера, правящего в России, что надо быть готовым к тому, чтобы пускать под нож людей. Но я с этим не согласен. У меня другое кредо. Все-таки управлять, насколько возможно, необходимо без крови. И вторая часть этого кредо: производить перемены настолько быстро, насколько это может принять и вынести общество. Удалось ли мне это или нет? Не удалось ни в первом, ни во втором случае. Но тем не менее нет смысла отказываться от сформированного кредо реформ. Демократию с помощью крови установить невозможно. И не надо себя обманывать. Лично я поступился креслом руководителя государства во имя того, чтобы оставаться верным нравственным принципам, которые я провозглашал»[127]. Далеко не во всем можно согласиться в данном случае с Горбачевым – и в том, что касается многих конкретных фактов и событий в истории «перестройки», и с точки зрения принципов борьбы за демократию в авторитарном и тоталитарных обществах. Были случаи, когда применение силы – своевременно и в небольших объемах могло бы предотвратить гораздо более тяжелые по своим последствиям вспышки насилия – так было в 1968 г. в Сумгаите. Несколько раз М. Горбачев все-таки решался на применение силы. В январе 1990 г. начавшиеся в Баку беспорядки и антиармянские погромы не оставляли иного выхода, и Горбачев, вызвав к себе министра обороны маршала Д.Т. Язова распорядился срочно отправить в Баку дивизию ВДВ. Хорошо зная характер Горбачева, маршал Язов попросил дать ему письменный приказ. М. Горбачев в гневе вышел из кабинета, но через полчаса вошел снова и передал министру обороны письменный приказ. Письменный приказ уже от Язова попросил командующий войсками ВДВ. Но маршал сказал генералу несколько таких слов, что письменного приказа уже не понадобилось. Но дело было не только в том – применять или не применять силу. Дело было прежде всего в том, что Горбачев практически перестал принимать решения, в том числе и не связанные с применением силы. Это отсутствие решений, а также отказ от создания какого-либо президентского механизма власти, отказ от какой-либо конструктивной деятельности, которая подменялась суетой, отказ, в сущности, от власти – все это удивляло не только меня, но и многих внимательных наблюдателей. Это особенно удивляло ближайших помощников М. Горбачева. В книге «Цена свободы» Г. Шахназаров опубликовал не только свои воспоминания о делах 1989 – 1990 гг., но и копии своих докладных записок Горбачеву. В этих записках множество самых различных и без труда реализуемых предложений. Но М. Горбачев их даже не обсуждал. В своей более полной книге воспоминаний Г. Шахназаров писал: «В бестолковой суете проходят «сто дней» президента. К этой ритуальной дате, когда принято подводить первые итоги, похвалиться, прямо скажем, нечем. Напротив, отовсюду подступают заботы, дела идут все хуже, а тут еще добавляется противостояние президента с парламентом. Занятые работой на будущее, сочинением законов, уже начинающие обживаться в столице и привыкать к учтивому вниманию репортеров народные депутаты тем не менее почувствовали, что избиратели скоро возьмут их за шиворот и скажут: «Мы вас посылали в Москву не для того, чтобы получить столичную прописку и выторговывать другие привилегии. Законы, конечно, вещь хорошая, но надо прежде всего думать о сегодняшней жизни». Подгоняемые кто совестью, кто раздражением своего электората, народные избранники стали требовать президента и правительство к ответу. Горбачеву и в голову не пришло ополчиться на восставших. Нет, жесткие, диктаторские меры не в характере Горбачева. Вместо этого президент решает предстать перед разгневанными депутатами и попытаться убедить их, что все идет не так уж плохо. Он сам видит огрехи своей политики и намерен энергично поправить дело. Но при этом допускает серьезную ошибку, свидетельствующую о том, что он по-прежнему свято верит в свою способность убедить кого угодно и в чем угодно. Он не желает понять, что люди накалены до предела, что терпение их иссякло. Им чертовски надоели пространные доклады, насыщенные революционной романтикой. Их воротит от одного слова «перестройка». То, что целый час говорил Горбачев депутатам Верховного Совета, было банальным, традиционным докладом, который мог сойти еще год назад, но не имел никаких шансов утихомирить разбушевавшуюся политическую стихию»[128].

Я могу только подтвердить эти наблюдения Г. Шахназарова. Отказываясь от решений и заменяя дела «бестолковой суетой», М. Горбачев не отказывался от пространных выступлений – и в Верховном Совете, и во время своих поездок по стране, и при зарубежных визитах. Это вызывало очень сильное раздражение везде. С весны 1990 г. я перестал прикреплять значок «Народный депутат СССР» на лацкан своего пиджака. Где-нибудь в метро или на улице могли и оскорбить. Много позже люди из ближайшего окружения заявляли о том, что Горбачев «заболтал перестройку». Но было бы большой ошибкой преувеличивать ответственность Горбачева и преувеличивать «фактор Горбачева» в крушении перестройки. К 1965 г. в руководстве страной и партией не было других лидеров, которые могли бы осуществить назревшие реформы по-настоящему эффективно. Болезни, которые взялся лечить в нашем общественном и государственном механизме Горбачев, были слишком запущены. Браться за их лечение надо было еще в 50-е гг., и возвеличивать Горбачева как реформатора нет никаких оснований.

Огромное разочарование в Горбачеве и всей его команде, которое росло во всех слоях населения и во всех регионах, естественным образом поднимало и возвышало Бориса Ельцина, единственного человека из верхов той же КПСС, который бросил вызов Горбачеву. Эта тяга к Ельцину как к какому-то новому герою казалась мне иррациональной, но она непрерывно росла в течение всего 1989 и 1990 гг. Об этом нужно сказать более подробно.
Просмотров: 1404 | Добавил: Constantin | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]